Где пройдут границы суверенитетов
“Ъ” продолжает проект «Контуры будущего». Глобальная торговля, как убедился читатель прошлого выпуска, может быть существенно переформатирована, но едва ли перестанет существовать — если только человечество не окажется перед лицом радикального технологического регресса. Среди участников международной торговли главную роль все еще играют страны и их объединения.
Стран на планете становится все больше, а их объединения — все многообразнее, но теперь в список субъектов, формирующих глобальную повестку дня, входят не только они. О самых заметных тенденциях, отражающихся на карте мира, и о том, к чему эти изменения могут привести в ближайшие десятилетия,— в тексте Ивана Сухова.
Стран все больше
Конец истории с точки зрения национального государства выглядел просто: суверенитет каждого государства распространяется на всю его территорию, все признают территориальную целостность соседей. Эта идиллия была в общем и целом зафиксирована Заключительным актом Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинским актом, 1975) — но, как обычно, оказалось, что это никакой не конец, а просто момент в истории, после которого обстоятельства продолжали меняться — причем таким образом, что у национальных правительств остается все меньше шансов сохранить всю привычную полноту своих суверенных возможностей.
Карта мира становится все более пестрой. В 1914 году на ней было около 60 государств, включая несколько огромных империй. Европа состояла из двух дюжин стран: Соединенное королевство полностью включало Ирландию; Восточную Европу делили между собой Германия, Австро-Венгрия и Россия; лишь на Балканах существовала пестрая группа государств, освободившихся из-под власти Османской Турции.
Спустя десять лет число стран в Европе увеличилось. Революция в России и поражение Центральных держав в мировой войне вывели на арену Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву, Польшу, Чехословакию и Венгрию. Ирландия в 1922 году получила права свободного доминиона (и полную независимость в 1949-м). Интеграционный процесс определил новый облик Балкан, где Сербия, Черногория и несколько бывших австрийских провинций образовали федерацию, известную как Югославия.
К концу холодной войны в Европе мало что изменилось — разве что страны Балтии с 1940 года были частью СССР (чего так и не признали в ряде столиц на Западе вплоть до распада Союза), и на территории Германии, согласно Потсдамским соглашениям, продолжали существовать два государства (ГДР и ФРГ) и один город с особым статусом (Западный Берлин).
За пределами Европы количество стран за это время фактически утроилось в результате деколонизации. После Второй мировой войны за пределами европейских империй оставались Китай, Япония, Корея, Сиам (Таиланд), Афганистан, несколько полузависимых территорий на Аравийском полуострове и в Африке и большой букет республик Латинской Америки. При создании ООН в 1945 году в нее вошла 51 страна — практически весь тогдашний мир. Но Вторая мировая подорвала финансовые возможности колониальных держав. Кроме того, после Освенцима немыслимым стало не только стихосложение, как заметил поэт Теодор Адорно, но и продолжение прежней имперской политики. В 2026 году в ООН входят 193 страны — это результат долгого периода торжества самоопределения.
Сама Европа не избежала еще одной волны дезинтеграции. Распад СССР дал шесть новых признанных стран на территории географической Европы (плюс еще три, если считать признанные страны Южного Кавказа, на которые Европейский союз распространяет политику соседства). Распад Югославии породил еще шесть признанных (и частично признанное Косово) государств вместо одного, а демонтаж Чехословакии — две страны вместо одной. Движение в обратном направлении совершила лишь Германия, объединенная с 1989 года.
Точки горячие и пока только теплые
Некоторые исторические территориальные споры выглядят урегулированными: едва ли кто-то в обозримом будущем вернется к вопросам о статусе Эльзаса или Шлезвига. Но точек на карте, в которых может возникнуть зона напряженности или линия раскола, по-прежнему много и в Европе, и за ее пределами. У немцев и поляков, например, могут быть довольно разные мнения о послевоенных польских границах; венгерские анклавы за пределами Венгрии периодически попадают на первые полосы газет; Румыния внимательно следит за каждыми выборами в Молдавии; да и на западе континента не все спокойно — наиболее известны движения за независимость Каталонии и Страны Басков; споры фламандцев и валлонов в Бельгии; а в течение последнего года вдруг обозначился вопрос о территориальной конфигурации Дании: должна ли Гренландия по-прежнему управляться из Копенгагена?
На карте Европы порядка трех сотен исторических регионов, во многих из них наблюдается — и поощряется Евросоюзом — ренессанс региональной идентичности, так что уже представители ныне живущих поколений вполне могут увидеть значительно более пеструю карту континента.
За пределами Европы только за последние 35 лет Эритрея отделилась от Эфиопии, распалась на несколько частей Сомали, разделился надвое Судан. Африка полна территориальных споров и этнических конфликтов, и они останутся фоном разворачивающегося передела зон влияния внешних игроков, проявляющих интерес к африканским ресурсам: среди них не только Европа и США, но и страны Персидского залива, Индия, Китай и Россия. В Латинской Америке есть свои очаги напряженности — например, территориальный спор Венесуэлы и Гайаны о нефтеносном регионе Эссекибо, несколько ретушированный американским вмешательством в дела Каракаса в начале 2026 года. На Ближнем Востоке «на живую нитку» собрана Сирия, вовлеченная сразу в несколько конфликтогенных сюжетов, включая арабо-израильское противостояние и борьбу за суверенитет Курдистана.
Рано говорить о региональных перспективах текущей конфронтации Израиля и США с Ираном; далек от решения давний индо-пакистанский конфликт в Кашмире; периодически обостряются пограничные противоречия в Индокитае.
Два азиатских супертяжеловеса — Индия и Китай — имеют территориальные вопросы друг к другу; наконец, разногласия по поводу статуса Тайваня в любой момент могут стать триггером большого конфликта в Тихоокеанском регионе.
Конфликты между странами в будущем выглядят неизбежными, а число самих стран, вероятно, и впредь будет расти — хотя помимо предпосылок к этому есть и факторы, способные если не остановить, то замедлить этот процесс.
Предел самоопределения
«Бум» территориального дробления имеет под собой доктринальную основу — это принцип национального самоопределения, получивший развитие в доктрине антиколониализма.
В мире монархий самоопределения народов не было, поскольку народ не образовывал самостоятельной политической категории. Идея самоопределения была реализована в ходе Американской войны за независимость (1775–1783). В 1792 году принцип самоопределения был положен в основу плебисцитов по присоединению к революционной Франции Авиньона и графства Венессен, до этого считавшихся территорией римских пап.
В течение XIX века принцип самоопределения применялся очень избирательно — когда был очевиден бенефициар.
Наполеон, например, не спешил с признанием польского самоопределения — но использовал это обещание для мобилизации поляков. Британия и Франция охотно признали самоопределение боливарианских республик бывшей Испанской Америки и балканских владений Турции — но не стремились признать то же право за Ирландией, Индией или Гвианой.
В ходе Первой мировой войны право наций на самоопределение сформулировали и провозгласили русский политик-революционер Владимир Ленин (1914) и американский президент Вудро Вильсон (1917). Оба стали архитекторами нового миропорядка: детищем Ленина был СССР, построенный на парадоксальном балансе принципа целостности и права на самоопределение, а Вильсон создал постимперскую Восточную Европу.
При формировании доктрины антиколониализма также не обошлось без Ленина — но в этом случае в круг его единомышленников и последователей вошел целый отряд политических лидеров Глобального Юга, среди которых были как харизматичные герои вроде Махатмы Ганди, Хо Ши Мина и Нельсона Манделы, так и откровенные злодеи типа Бокассы или Пол Пота. Принцип деколонизации был сформулирован в резолюции Генассамблеи ООН №1514 в декабре 1960 года и затем закреплен в Уставе ООН.
Право наций на самоопределение подразумевало наличие наций — то есть осознанных социальных организмов, способных формулировать и сообща отстаивать некие идеи высокого порядка — типа «Нет налогообложения без представительства» (англ. «No taxation without representation», лозунг времен Американской войны за независимость).
Большинство бывших колоний становились независимыми странами в тех границах, которые были прочерчены колонизаторами, когда те заботились о своей логистике и безопасности, а вовсе не о формировании наций.
Получилось так, что в некоторых регионах мира — например, в части Северной Америки и Западной Европы — нации сформировались, а во многих других регионах в лучшем случае шли по этому пути. И деколонизация нагрузила «догоняющие» сообщества политическими атрибутами наиболее передовых. Простое прекращение административного подчинения метрополии не сделало вчерашние колонии и полузависимые территории процветающими странами. Пересадить модель национального государства оттуда, где оно сформировалось, на территорию бывшей колониальной империи оказалось невозможно.
Возникли и проблемы ресурсного обеспечения. Колонии функционировали как часть многосоставного логистического организма. Их суверенизация привела к обострению ресурсной эксплуатации компаниями бывших метрополий, которые больше не были отягощены даже символическими социальными обязательствами, и к нарушению логистических цепочек. В итоге получившие свободу страны оказались лишены ресурсов для поддержания хотя бы минимального уровня благосостояния. Экономический тупик — обстоятельство, которое хотя бы отчасти ограничивает дальнейшее дробление территорий.
Что не так с национальным государством
Главным разочарованием деколонизации оказалось то, что национальное государство как модель политического устройства не смогло сыграть роль универсального рецепта успеха.
Концепт национального государства своим происхождением также обязан Американской войне за независимость и революции во Франции. Он изменил основания легитимности государственного устройства: из политического уравнения был исключен Бог, и божественная легитимность короны уступила место системе, в которой носителем суверенитета объявлялась нация, а государство формировало систему политической репрезентации ее интересов.
Суверенитет национального государства заключается в том, что оно создает и поддерживает на определенной территории нормативную систему, действующую в отношении всех людей, которые идентифицируют себя как нация.
Это вариант общественного договора: государство выражает интересы граждан, обеспечивает безопасность, правопорядок и условия для процветания, а граждане следуют принятой нормативной системе, платят налоги и при необходимости участвуют в войне.
У этой конструкции есть недочеты. За последние два с половиной столетия теоретики и практики политики и права не пришли к общему пониманию, что такое нация. Определение через общую культурную идентичность расплывчато и трудно применимо к системам, в которые включены люди и группы с разной культурной идентичностью — а такими к началу XXI века стали даже те государства, которые прежде выглядели как моноэтничные.
Гражданская идентичность могла бы решить эту проблему, но она приходит в противоречие с первоначальным концептом нации как сообщества людей, говорящих на одном языке и обладающих общим культурным кодом. Создание или преобразование гражданской идентичности — дорогой и долгий социальный проект, на который далеко не каждой стране хватает времени и денег.
Сам общественный договор, лежащий в основе классического национального государства, неоднократно переформатировался.
В первоначальном варианте он был инструментом преобразования преимущественно аграрных обществ старой Европы в социальные машины индустриальной эпохи, способные наполнить рабочими заводские цеха и армейские казармы. Но количество жертв двух мировых войн оказалось таким впечатляющим, что на место нации — воодушевленной команды, готовой мериться силами с соседями и мириться при этом с потерями, пришла нация—пользователь государства всеобщего благосостояния — и политическая машина, нацеленная прежде всего на обеспечение всеохватных социальных программ; воспроизводящая не рабочих и солдат, а пенсионеров всех возрастов.
Система всеобщего благосостояния на наших глазах достигает предела развития — точки, когда перестает хватать денег на социальные программы, потому что получателями благ стали все, а их производители вынесены на внутреннюю или глобальную периферию.
Для функционирования системы национального государства необходимо, чтобы люди, находящиеся на его территории, прочно ассоциировали себя с ним. С этим тоже есть проблемы. Дело даже не в мигрантах, у которых по определению формируется устойчивая двойная лояльность — стране исхода и принимающей стороне. Пока еще не слишком много примеров стран, где доля мигрантов выходит далеко за 10% (абсолютными рекордсменами являются монархии Персидского залива, где мигрантов значительно больше 50%, а в Объединенных Арабских Эмиратах — почти 90%). Но и «коренные» сообщества демонстрируют признаки снижения интереса к собственно национальной идентичности.
В 1980-х британский социолог Роланд Робертсон ввел в оборот термин «глокализация», означающий адаптацию продуктов глобальной культуры и экономики к условиям местных сообществ. Но в середине 2020-х годов уместно говорить о глокализации идентичности: на фоне взрывного развития технологий коммуникации внутри сообществ, еще сравнительно недавно выглядевших благополучно гомогенными, формируются группы, у которых есть объекты лояльности, отличные от страны или нации. Это могут быть идентичности как более низкого порядка (например, локальные: соседские, земляческие, городские и региональные), так и более высокого — например, большие конфессиональные или связанные с принадлежностью к тем или иным трансграничным сетевым субкультурам.
Эти идентичности пока в большинстве случаев проигрывают традиционной национальной, и часто по утилитарным причинам: государство все еще предоставляет более ясную базу норм и правил и более обширный пакет бонусов, чем любой альтернативный источник.
Но в социальной ткани наций уже формируются зоны, с которыми государство не умеет взаимодействовать,— потому что не знает как.
Сказанное не обязательно означает, что в случае резкого усугубления экономических проблем государства его идентитарная рамка сразу рухнет, и это приведет к коллапсу нормативной системы и всеобщему хаосу (хотя такого сценария полностью исключать нельзя, и о нем уже не первый год с тревогой размышляют социологи). Что выглядит по-настоящему неизбежным, так это то, что границы на картах будущего будут проводиться не только между суверенными государствами, но и между группами внутри сообществ. И к столу на гипотетической конференции по обустройству мира будут приглашены не только представители государств, но и делегаты наиболее влиятельных трансграничных структур и сетевых сообществ.
Новые игроки
Косвенным отражением кризиса понятия национального государства стал целый ряд самопровозглашенных образований, создатели которых играют в суверенитет — от княжества Силенд, созданного отставным военным на платформе в открытом море, до коммуны Христиания в Копенгагене и виртуального космического государства Асгардия.
Но настоящими и очень ресурсными кандидатами на участие в переустройстве мира являются, конечно, не космические фрики, а транснациональные корпорации (ТНК) — структуры, которые на сегодняшний день контролируют 50% промышленного производства и 70% мировой торговли. По объему экономики ТНК давно конкурируют с государствами: из 100 крупнейших экономик мира 52 — это ТНК. Они концентрируют в своих руках все большие ресурсы и давно уже активно влияют на принятие решений национальными правительствами. Нет оснований считать, что в будущем какому-либо национальному правительству удастся демонтировать ТНК или трансформировать их таким образом, чтобы они, к примеру, проявили готовность к участию в национальных социальных программах.
Напротив, велик риск, что ТНК в обозримой перспективе сочтут национальные правительства недостаточно эффективной формой менеджмента.
При этом ТНК, в отличие от государства, не имеют в базовых настройках никаких этических установок, требующих обеспечивать безопасность и процветание населения.
Но если ТНК уже традиционный участник глобальных процессов, то другие трансграничные структуры пока ждут своих исследователей, хотя некоторые из них формировались в течение столетий — например, глобальная мусульманская умма. Есть социальные группы, для членов которых принадлежность к умме вне зависимости от территории пребывания играет более весомую роль при принятии решений и формировании поведенческих моделей, чем тот или иной национальный паспорт. Игнорирование таких сообществ на стадии выработки правил игры означало бы их уход в непрозрачную зону, где они продолжали бы формировать свои альтернативные нормативные системы.
Еще один класс участников потенциальных переговоров о мироустройстве представляют собой города. Около половины населения Земли живет в крупных городских агломерациях и городах с населением больше миллиона человек. Город — принципиально иная форма организации пространства и социального взаимодействия, чем страна. Историкам известны эпохи, когда города доминировали как политическая конструкция — как, например, полисы классической античности — или успешно конкурировали со странами — как торговые города Средневековья.
В последние десятилетия большие города активно меняют структуру распределения населения. Для национального государства важно, чтобы его лояльные граждане находились на всей суверенной территории. И большой город подспудно оказывается в оппозиции национальному правительству. В крупном городе, как правило, есть проблемы с рождаемостью — просто в силу того, что он формирует социальную среду, в которой рождение детей не является приоритетом. В итоге город склонен обеспечивать свою растущую экономику за счет человеческих ресурсов других территорий, забирая оттуда всех самых активных, трудоспособных и талантливых.
Город по природе многообразен и динамичен, он становится основной социальной и политической оболочкой для своих жителей, работает как сильный альтернативный объект лояльности, частично замещая в этой роли страну и нацию.
Социальная роль и притягательность города сохранятся — исключить этот фактор может разве что коллапс больших городов по какой-либо катастрофической причине. Такое развитие событий не обеспечит восстановления баланса в пользу периферии — просто периферия окажется лишена центра. «Выключение» мегаполисов не может рассматриваться как желательный вариант будущего, но усилия по переосмыслению их роли необходимы, и сами города не могут не быть приглашены к дискуссии.
Преимущества больших систем
Канцлер ФРГ Фридрих Мерц предположил, что в мир возвращается эра сверхдержав. Кажется, это было бы слишком простым объяснением происходящих процессов и связанных с ними вызовов: сверхдержавы, как и маленькие страны, пока не слишком хорошо представляют себе, как справиться с вызовами их институциональной устойчивости.
Но немецкий политик интуитивно прав в том, что сверхдержава как большая система может быть более устойчива к вызовам и легче адаптироваться к возникновению новых полноценных политических агентов, от ТНК до городов и сетевых сообществ. Большая система, в отличие от национального государства, приспособлена к работе в условиях нарастающего разнообразия.
Такими системами могут быть большие страны, сохраняющие элементы имперской логистики и имперской этики в хорошем — не дискриминационном — смысле.
Такими большими системами могут быть и объединения стран. Например, ЕС, состоящий из юрисдикций, сталкивающихся с вызовами, на которые у них нет индивидуального ответа. Правда, ЕС все более отчетливо вступает в режим конкуренции с национальными правительствами входящих в него стран — настолько, что порой напрашиваются аналогии с поздним СССР, где центр в борьбе за политическое выживание пытался ограничить субъектность входивших в Союз республик, в том числе поощряя автономии более низкого уровня.
Более или менее удачными примерами больших систем являются АСЕАН, МЕРКОСУР, БРИКС, ШОС, СНГ, любая другая универсальная или региональная организация. В том числе и ООН — хотя в последние годы она все хуже справляется с задачами, возложенными на нее при создании.
В новом мировом концерте слишком много исполнителей помимо наций, чтобы дирижировать по-прежнему могла ООН в ее нынешнем дизайне. На такой статус, вероятно, могла бы претендовать сила, которая сможет собрать всех этих исполнителей в одном зале — и заставить сообща повышать класс игры. Пока такой силы не видно даже на горизонте. Но единственной альтернативой ее появлению рискует стать планетарный хаос. Если его удастся избежать, решение так или иначе будет найдено: как говорится, глаза боятся, а руки делают. В конце концов, на постепенном усложнении форм построена вся биологическая и социальная эволюция.